Перстень прощения

— Вот этот перстень, пан гетман!

— Хорошо.

Невольно содрогнувшись, Хмельницкий принял из рук челядника перстень. Небольшой такой перстенек, серебристый, совсем простенький с виду, ибо на нем не было никаких иных украшений, кроме их родового герба Абданк. Даже насечки никакой и то не было.

Вне всякого сомнения, это он.

Перстень прощения.

Что ж так поздно ты им воспользовалась, милая Гелена?

Эх-х-х!..

— Пан гетман, там до вашей особы пан генеральный писарь хотел бы…

— Потом.

— Но пан гетман, пан генеральный писарь говорит…

— А я сказал, чтоб меня в покое оставили!!! — не выдержав напряжения момента, гаркнул Хмельницкий. Однако увидев смесь испуга и недоумения на лицах челядников, добавил тише:

— Пошли все вон. Только вот ты… Да-да, ты вот принеси мне чарку горилки и поесть чего-нибудь.

— А чего именно угодно пану гетману?

— Да чего угодно, что там от завтрака осталось.

Пришлось хоть как-то сдерживать себя, пока челядник не принес требуемое, и дать волю чувствам лишь потом, оставшись наедине.

Гелена, Гелена! Милая, любимая Гелена… И любимый сын Тимош… Как же так вышло, что два человека, одинаково дорогих для ясновельможного пана гетмана, никак не могли поладить между собой?! Вернее, это Тимош люто ненавидел мачеху, как и некоторые представители казацкой старшины, все искал повод уличить ее в шпионстве в пользу ляхов. Периодически приставал к отцу: мол, зря вы, батько, доверяете этой змее, которую пригрели у себя на сердце — она шпионит за вами, пользуясь вашей доверчивостью, крадет важные бумаги и тайком переправляет их вашему заклятому врагу пану Чаплинскому! Надо бы с ней построже. А можно и наказать так, чтоб другим неповадно было!!! Вы ж гетман, с вас все пример берут, в ваших руках судьбы тысяч и тысяч людей, будущее государства — а вы с какой-то полячкой миндальничаете!..

Что ж, Тимош искал подходящего случая, искал — и нашел: когда отец поручил ему расследовать дело о недостатке средств в казацкой казне, то сын не нашел ничего лучшего, кроме как обвинить во всем… Гелену!!! Мол, это все она — змеючка хитрющая, казнокрадством занялась! После чего повесил несчастную на воротах отцовского дома. А доказательства?.. Видел пан гетман эти доказательства: шеляга ломаного они не стоят. И чтоб на основании этих писем… наверняка подложных писем его любимый сын лишил жизни его ненаглядную жену?!

Эх, Тимош, Тимош!..

Эх, Гелена, бедная, несчастная Гелена!..

Горилка обожгла горло, однако после выпитого легче на душе не стало. Не чувствуя совершенно никакого вкуса, он принялся неторопливо, чисто механически заглатывать, почти не пережевывая, кусок за куском свежины с луком и ржаной хлеб. Вот только зачем?..

Хмельницкий отодвинул подальше посуду с остатками еды и вновь потянулся за серебристым колечком. Когда же он перешел в руки Гелены? Кажется, позапрошлой зимой дело было… или раньше?! Кажется, сразу же после пышной женитьбы это произошло — в январе 1649 года. Ну да, так и есть: после первого победоносного года войны он триумфатором въехал в Киев, где «пресветлого владыку и князя Руси» встречало высшее православное духовенство во главе с патриархом иерусалимским Паисием — он-то и дал разрешение на брак православного гетмана Хмельницкого, раба Божьего Богдана с католичкой Чаплинской, рабой Божьей Геленой.

Тогда они наконец-то зажили как муж с женой, а не как полюбовники. Тогда же, вскорости… ну да, очень даже скоро случилась у них первая в жизни супружеская размолвка. Из-за чего именно?! Сейчас уж и не вспомнить, ни за что не вспомнить… Разумеется, из-за какой-то бытовой мелочи. А может быть, кто-нибудь из полковников уже тогда нашептал в уши пану гетману что-то нехорошее о «ляшке-шпионке»?.. Пожалуй, скорее второе, чем первое.

Как бы то ни было, а повздорили они тогда крепко! И в пылу препирательств Хмельницкий бросил молодой жене:

— Предательница, подлая коварная изменщица!!!

Разумеется, такое обвинение было чистейшим вздором. То есть, это теперь гетман с запоздалым раскаянием понимал, до какой степени был неправ, но тогда… Да, в тот момент наветы сподвижников казались очень даже справедливыми.

Впрочем, жена хоть и была уязвлена до глубины души, однако же сдаваться просто так не собиралась. Вот потому и проговорила в ответ, скривив презрительно невероятно хорошенькое личико:

— Да что ты говоришь такое, Богдан, как ты можешь?! Как я могла предать любимого человека, если мы только-только поженились?!

— Ты не просто меня предала и союз наш перед Богом и людьми. Тыдело мое предала!!! Страну!.. Честь и совесть!.. — пытался защищаться гетман, разозлившись от того, что после первого же слова Гелены почувствовал всю вздорность выдвинутых им обвинений.

— А раньше-то как меня называл, раньше-то?! Ты вспомни, вспомни, что именно я стала твоей Эсфирью-спасительницей, когда ты еще не был гетманом, а сидел под замком у Чаплинского в ожидании смертной казни. Кто уговорил пана подстаросту пощадить тебя?! Я уговорила. Вот если б это не удалось — вот тодда да! Тогда б я была предательницей. Но оставшись без головы, ты б этого уже не узнал. А теперь!..

И гневно сверкнув очами, Гелена окончила:

— А теперь стыдно тебе должно быть, ох до чего же стыдно!.. Ибо объявляя свою Эсфирь-спасительницу подлой коварной изменщицей, ты противоречишь сам себе. Эх ты, гетман!.. Ясновельможний пан гетман…

В тот раз Хмельницкий поостыл, образумился, после чего и подарил жене этот серебристый перстенек, сопроводив подношение словами:

— Вспыльчив я и горяч, бывает со мной такое. А потому, милая моя, вот тебе подарочек. Так что в следующий раз, когда я выдвину очередное вздорное обвинение, ты колечко это мне только покажи — я сразу же вспомню обо всем хорошем, что ты для меня сделала, и вновь прощу тебя. И вновь, и вновь… Ибо это такое удовольствие — вымаливать у тебя прощение, милая моя, любимая Гелена!..

 

Так должно было случиться и в этот раз, когда на основании вздорных, а может быть — даже подложных писем любимый сын Тимош обвинил мачеху в хищении средств из казацкой казны. Именно тогда следовало в очередной раз продемонстрировать мужу памятный перстенек.

Одно плохо: пан гетман был далеко, а суд вершил его сын. Потому и случилось так, что колечко попало в руки Хмельницкого только теперь — когда все уже было давным-давно кончено. Ибо совершив казнь, Тимош стащил с пальчика уже мертвой Гелены отцовский подарок. Отцу же перстень и отослал: мол, прими перстенек назад — ни к чему он мертвячке.

Однако это стало для неутешного пана гетмана всего лишь очередным доказательством невиновности супруги. Вот ведь даже оттуда, откуда нет возврата — из могилы она послала обожаемому мужу знак своей невиновности, точно последнюю свою просьбу: «Прости, любимый!»

Эх, Тимош, Тимош, что же ты наделал?!

Эх, Гелена, Гелена! Милая, несчастная Гелена!..