Клятва преемника

Летний день 1657 года был в разгаре, однако благодаря плотно закрытым ставням во всем доме царил полумрак, контуры окружающих предметов были едва различимы. Поэтому больного Выговский не увидел. Знал лишь, что тот лежит перед ним на кровати.

— Пан генеральный писарь, это ты?.. — донесся до него слабый голос.

— Я, пан гетман, я это. По первому же твоему зову…

— Оставь, — прервал его Хмельницкий, — подойди ко мне поближе и присядь. Разговор есть… Кх-х-х… Кх-х-х!..

Больной зашелся кашлем. В самом деле, тяжело было дышать горячим спертым воздухом спальни, к тому же напоенным ароматами сушеных трав, которыми был щедро усеян пол. Здесь бы проветрить как следует…

Впрочем, еще на входе в дом челядники предупредили, что пану гетману до крайности плохо и что в доме все устроено в соответствии с пожеланиями больного. Поэтому Выговский всего лишь сдержанно спросил:

— А может, повременить бы с разговором?..

— Нет… — прохрипел Хмельницкий, после чего вновь закашлялся, затем отдышался и добавил: — Нельзя уже откладывать. Мало у меня времени осталось, пан генеральный писарь.

— Да что ты такое говоришь, пан гетман?

— Замолчи, не перебивай. Скажи-ка лучше, помнишь ли, как я тебя из плена татарского выудил?

— Ну, как же не помнить, пан гетман!.. Такое не забудешь.

 

* * *

— Постой-ка, постой… А этого за что?

Хмельницкий кивнул на прикованного к пушке пленника. Разумеется, он прекрасно знал, что на Запорожской Сечи подобным образом могли наказать того, кто злостно не выплачивал долг. Или, к примеру, казака, в оскорбительной манере отозвавшегося о войсковой старшине. Или, в крайнем случае — убийцу чужака, не принадлежавшего к славному запорожскому воинству.

Вот только происходило все отнюдь не на Запорожской Сечи, а в совершенно другом месте. Перед тем, как отправить в Крым пленников, захваченных в битве под Желтыми Водами, хан Ислам III Гирей позволил своему союзнику Богдану Хмельницкому осмотреть ясыр. Уже два часа гетман и Тугай-бей ходили по ханскому лагерю и осматривали пленных. Ни один из знатных и богатых поляков не заинтересовал Хмельницкого, кроме этого оторвы. Не ожидал Тугай-бей, что внимание казацкого предводителя привлечет именно этот непокорный ротмистр кварцяного войска, потому поспешил пояснить:

— А-а-а, этот… Слишком уж норовистым оказался, целых три раза подряд сбежать пытался, вот и пришлось его образумить таким образом.

— А зачем было к пушке приковывать? Неужели не достаточно было просто в кандалы? Или в колодки…

— Хитер уж больно, как шайтан. Пробовали уже по-всякому. И связывали, и в колодки забивали, и в кандалы, — с разочарованным видом махнул рукой Тугай-бей и добавил: — Только ничто его удержать не может.

— Так уж и ничего?

Вместо ответа бей только руками развел. Тогда кивком головы спросив разрешения, Хмельницкий медленно приблизился к пленнику и некоторое время пристально всматривался в его лицо, перепачканное пылью и копотью, ротмистр же в свою очередь смотрел на гетмана, при этом хитро прищурившись и едва заметно ухмыляясь.

— Хотел бы тебя попросить кое о чем, — вновь обратился казацкий предводитель к бею.

— Что ж, проси, — благосклонно кивнул тот.

— Не продашь ли мне этого пленника?

Неизвестно, на что рассчитывал Тугай-бей, однако мигом переменившись в лице, довольно резко возразил:

— Ни за что!

— Триста злотых за него дам.

— Нет, — бей метнул на непокорного ротмистра злобный взгляд, — и не проси даже.

— Тогда пятьсот.

— А я сказал нет!!!

— Но почему?! Разве не для того хан берет ясыр, чтобы получить от этого выгоду? Тем более, небогатый шляхтич, так или иначе, не будет выкупаться из плена… Он ведь небогатый, я знаю этого человека…

— Не в этом дело. Он бежать пытался трижды, других подбивал к побегу! Это наказания требует, так пусть же в назидание всем!..

— Хочешь дождаться того момента, чтоб этот упрямец сам сбежал и вдобавок пушку с собой унес?

Некоторое время Тугай-бей лишь зубами скрежетал от внутреннего напряжения, пока наконец не промолвил угрожающе:

— Я сказал нет — значит, нет. Ни за пятьсот, ни за тысячу, ни даже за две не отдам. А если эта собака еще раз сбежать попробует — пусть на себя пеняет: сразу порешу. Да и что такое деньги?! Сегодня есть, завтра нету.

 По тому, как безнадежно вздохнул Хмельницкий, стало ясно, что он не видит возможности осуществить свое намерение. Как вдруг… Хитро прищурившись, гетман спросил: 

— А помнишь, Тугай-бей, как хан хотел купить моего жеребца?

— Что ты сказал?!

Глаза бея мгновенно загорелись дьявольским огнем, а в голосе уже не ощущалось ни ярости, ни злобы, вместо этого прозвучало явное любопытство. Почувствовав перемену в его настроении, Хмельницкий продолжил в том же тоне:

— Да-да, я говорю про того вороного арабского скакуна… Просто чудо, а не конь! Горячий, резвый. Я его тогда хану Исламу Гирею так и не продал… А сейчас мне казаки нового привели, гнедого. Он, правда, не так норовист, как вороной, более покладист, но все равно хорош.

— Так продай мне того вороного, зачем тебе два коня! — возбужденно воскликнул Тугай-бей. — Я тебе за него не одну тысячу отвалю.

— Нет, бей, не продам.

— Но почему?!

— Ты сам сказал: деньги сегодня есть, завтра их нет. А вот если бы я предложил тебе сменять этого упрямого пленника на столь же непокорного жеребца — тогда как?! Уступил бы? Или мне его хану предложить?..

Поняв, что его загнали в ловушку, Тугай-бей с досадой ответил: 

— Твоя взяла, гетман. Забирай пленника, веди сюда коня.

А затем с некоторым запозданием, будто спохватившись, вдруг зашептал:

— Только хану не говори об этом…

— Да уж не скажу, — усмехнулся довольный Хмельницкий.

 

* * *

— Знаешь ли, пан генеральный писарь, что мне тогда в тебе понравилось?

— И что же?

— Твоя непокорность. Никакие путы не могли удержать тебя. Не кандалы, даже колодки. Скажи, ты же от пушки ведь тоже отковался бы?

— Твоя правда, пан гетман, отковался бы.

Хотя во мраке спальни этого нельзя было рассмотреть, однако по тону чувствовалось, что Выговский улыбнулся.

— Вот видишь, ты и в четвертый раз бежать вознамерился! Если бы тебя и тогда поймали, то непременно срубили бы голову. А так вместо вороного жеребца, покорившегося воле наездника, я получил непокорного ротмистра кварцяного войска, из которого вышел замечательный генеральный писарь.

— Спасибо тебе на добром слове, пан гетман!

— Ислам Гирей попросту не знал, что с тебя следует всего лишь взять клятву, — в свою очередь улыбнулся Хмельницкий. — Это настолько просто, что ему и в голову не приходило обуздать тебя таким образом.

— Зато тебе пришло, пан гетман.

— Зато мне пришло. И все эти годы ты служил мне и нашему делу верой и правдой. Вот потому-то, пребывая при смерти…

— Пан гетман!..

— Повторяю, оставь это, у меня мало времени. Так вот, я хочу попросить тебя еще раз поклясться, что одним из главных дел твоей жизни станет разрыв Переяславских статей, три года назад подписанных нами с московитами. Готов ли ты принести подобную клятву?

На некоторое время в спальне воцарилось молчание, затем из темноты донесся слегка недоуменный голос Выговского:

— Почему бы тебе самому, пан гетман, не разорвать Переяславские статьи, раз уж ты считаешь, что они вредят нашему делу?

— Да, я так считаю, — подтвердил Хмельницкий, — однако я тяжело болен, поэтому после моей кончины московский царь скажет: «Хмельницкий был не в себе, он не понимал, что творит». И все восстановит, как было.

— Однако если я либо кто-то другой из твоих сподвижников возьмется за это дело, царь скажет: «Вы действуете против воли своего покойного предводителя, заключившего союз с нами».

— Вот потому-то, пан генеральный писарь, я обращаюсь не к кому-нибудь другому, а именно к тебе! Другие, может, и отступятся, но если ты столь же упрям, как тот ротмистр кварцяного войска, который трижды бежал от пленивших его татар и хотел убежать также в четвертый раз — именно ты не отступишься и исполнишь мою последнюю волю. Итак, что скажешь?

— Я готов пойти на это, — коротко подтвердил Выговский.

— А если не сумеешь разорвать их окончательно и бесповоротно, то хотя бы суть измени. Печатка моя у тебя, надеюсь? 

— У меня, пан гетман, разумеется, у меня.

— Тогда поклянись, что выполнишь то, что обещал!

— Даю слово, что не пожалею самой жизни на осуществление этого дела, — опустившись на колени перед ложем умирающего, произнес генеральный писарь. Затем запустил руку за пазуху, извлек из-под рубашки нательный крест и поцеловал его.

— Хорошо, верю тебе, — прошептал Хмельницкий. — Хоть на отвоеванной казаками территории шляхетство не имеет значения… но все же я понимаю, что ты шляхтич и данную клятву сдержишь.

— Я не только шляхтич, но и генеральный писарь твоей канцелярии, — напомнил Выговский, — так что если бы в том была нужда, мог бы хоть сейчас выправить соответствующий договор и заверить его по всей форме, с твоей подписью и печатью.

Он прикоснулся к руке больного таким образом, чтобы тот ощутил наличие перстня-печатки на его правой руке, однако Хмельницкий лишь слабо вздохнул:

— Там, куда я вскоре отправлюсь, наши земные дела значения не имеют. Так что довольно и того, что ты крест нательный целовал. Если теперь не выполнишь обещанного, можешь не сомневаться — я к тебе с того света явлюсь, чтобы спросить за строптивость.

— Повторяю, пан гетман, что выполню обещанное.

— Да-да, пан генеральный писарь, я верю тебе, верю. А теперь иди, оставь меня одного.

Не сказав более ни слова, Выговский покинул спальню умирающего.